Лето 1942 года пришло на Дон вместе с немецкими танками. Грохот моторов разбудил степь, а пыль от гусениц закрыла солнце. В станице, где когда-то тихо текла жизнь, теперь стояли сожжённые хаты и плакали женщины.

Семён Неупокоев вернулся домой с Первой мировой живым, хотя многие считали это чудом. Пули обходили его стороной, шрапнель летела мимо, а в рукопашной он всегда выходил победителем. Казаки прозвали его Заговорённым ещё тогда, в восемнадцатом году, и прозвище прилипло крепче, чем ордена к гимнастёрке.

Когда немцы вошли в станицу, Семён молча смотрел на колонну из окна своей хаты. Ему было уже за пятьдесят, но спина оставалась прямой, а глаза - такими же острыми, как в молодости. Он не прятался и не бежал. Просто пошёл в сарай, достал старую шашку, оседлал коня и поехал по дворам.

За одну ночь собралась сотня. Кто-то принёс винтовку, кто-то - дедовский карабин, а кто-то просто вилы. Но все пришли. Потому что знали: если Заговорённый позвал, значит, будет дело.

Первая стычка случилась у реки. Немецкий дозор на мотоциклазах нарвался на казаков в камышах. Семён выждал, пока машины подъехали ближе, потом махнул шашкой - и сотня вылетела, как вихрь. Кони против железа. Сталь против стали. Через пятнадцать минут степь снова стала тихой, только моторы догорали.

Немцы быстро поняли, что имеют дело не с обычными партизанами. По всем штабам пошёл приказ: найти и уничтожить казака по прозвищу Заговорённый. Для этого дела из Крыма перевели полковника Риттера - высокого, худого немца с ледяными глазами. Он хорошо помнил Семёна Неупокоева. В шестнадцатом году под Луцком молодой лейтенант Риттер потерял половину роты из-за внезапной атаки русских конников. Командиром той атаки был именно он - казак с безумной улыбкой и шашкой наголо.

Теперь Риттер шёл по пятам. Он ставил засады, бросал в бой танки, сгонял авиацию. Но каждый раз казаки исчезали в степи, будто растворялись в траве. Они били ночью, резали провода, взрывали склады и снова уходили за горизонт. Семён знал каждую балку, каждый колодец, каждую тропу. Степь была его домом, а конь - вторым сердцем.

Однажды ночью сотня напала на железнодорожную станцию. Казаки подползли тихо, перерезали охрану, заложили взрывчатку. Когда эшелон с танками взлетел на воздух, небо стало красным до самого утра. Риттер стоял на перроне и смотрел на огонь. В тот момент он понял: это не просто партизаны. Это месть.

Бои становились всё ожесточённее. Немцы стягивали всё новые части, окружали, давили числом. Казаки таяли. Кто-то погибал, кто-то попадал в плен, но никто не сдавался. Семён всё так же ехал впереди, в старой кубанке и выгоревшей гимнастёрке, с шашкой на боку. Он уже не считал ран, просто перевязывал их и снова садился в седло.

В одну из осенних ночей сотня попала в окружение у большого кургана. Немцы поставили танки полукругом, пулемёты били без остановки. Патроны кончались. Семён собрал оставшихся бойцов и сказал просто: прорвёмся или ляжем здесь все, но с песней.

Они пошли в последнюю атаку на рассвете. Кони летели сквозь дым, шашки сверкали в первых лучах солнца. Риттер стоял на броне головного танка и ждал. Когда Семён приблизился, полковник поднял пистолет. Выстрел. И ещё один. Но Заговорённый продолжал скакать.

В последний момент он взмахнул шашкой - и голова Риттера скатилась в пыль. Танк дрогнул, экипаж в панике попрыгал наружу. Казаки прорвали кольцо. Из сотни уцелело меньше двадцати.

Семён ехал последним. На груди у него алела свежая рана, но он улыбался. Степь была свободна хотя бы на один день. А это уже значило - жить стоит.

Так и воевал до самой зимы Заговорённый со своей сотней. Немцы боялись его имени больше, чем целой дивизии. А донские казаки до сих пор рассказывают, что в тихие ночи можно услышать топот коня и увидеть всадника с шашкой, который охраняет родную землю.

Он не умер. Он просто ушёл в степь. Туда, где его никто не достанет. Туда, где он всегда был непобедим.